SOSERIOUSFASHION

ИНТЕРВЬЮ: Мария Абашова, прима-балерина театра Бориса Эйфмана

So Serious Fashion

Русский балет — то, о чем в нашей стране всегда говорят с особой гордостью и придыханием. Солистка театра Бориса Эйфмана, лауреат премий «Золотая маска» и «Золотой софит» Мария Абашова уже 15 лет завораживает зрителей танцем, исполняя главные партии на российских и зарубежных сценах. Мы поговорили с Марией о том, какой стала публика в театре, что значит уйти из профессии и вернуться и почему танцоры Эйфмана — это сверхлюди.

 

SSF: Карьера в балете у многих артистов развивается по схожей схеме. А как вы начинали?

Мария Абашова: У меня не было такой традиционной балетной школы, когда ты идешь в семь лет заниматься и учишься потом еще десять. У меня всё это было нахрапом. Примерно в 8 лет я начала заниматься художественной гимнастикой, и это достаточно поздно. Потом в 12 хореограф за год поставил меня на пуанты. В Вагановское училище, конечно, очень хотелось, но я была гражданкой Украины, и обучение здесь было дорогим. В 14 лет меня взяли во Львовский театр, танцевала там. А потом уехала в Австрию, в балетную консерваторию Сент-Пёльтена.

А как вы попали в труппу Бориса Яковлевича?

После каникул директор в Австрии сказал: мы поедем в Петербург. Тогда некоторых девочек из наших классов уже взяли в театры, а мне сказали, что из-за высокого роста возьмут вместе с партнером, пока будут смотреть. За четыре года в Австрии я была настроена на жизнь в Европе, и в Петербург мне совсем не хотелось.

So Serious Fashion

Вас просто поставили перед фактом?

Да, сказали просто не разбирать чемодан! Я подумала, что вообще не хочу оставаться в Петербурге, и не взяла с собой пуанты. Мы прилетели, меня сразу повели на урок в труппу. Борис Эйфман сказал: «Ну, показывай классическую вариацию!» Я говорю: «Вы знаете, я пуанты не взяла. А без пуант нет смысла показывать вариацию». Видно, что Борис Яковлевич был, мягко скажем, удивлён. В итоге танцевала модерн, а он у меня был такой длиннющий, шесть-семь минут! И потом Борис Яковлевич говорит: «А еще сможешь?». Да, конечно, могу. И он заставил меня три раза станцевать эту композицию!

Борис Яковлевич сразу сказал: «Я не хочу видеть глаза, полные ностальгии, поэтому если ты поймешь, что тебе не нравится, мы, конечно, не будем держать. Но я бы очень хотел, чтобы ты была в моем театре». Так и осталась.

А долго привыкали к новому театру?

Нет, в работе это очень быстро происходит. Тяжело было к Петербургу привыкнуть, к этой погоде. Помню, приехала: минус 28, трубы полопались, лифт встал, лестницу залил поток. А потом привыкаешь. Сейчас уже Петербург — это дом, и сюда всегда хочется вернуться. Ну и что, что холодно, тёплые варежки есть!

Сейчас Запад манит?

Нет, абсолютно. Я понимаю, что театр Эйфмана — это мой театр. Мне не очень нравится популярная в Европе нео-классика — пластика тела без истории, без драматического содержания. У Эйфмана ты всегда можешь выразиться, и для него это очень важно — не только показать свое тело, но и драматизм, актерское мастерство. В Европе обычно есть заметная солистка и «ровный» кордебалет. А танцоры Эйфмана  —  какие-то сверхлюди, все как на подбор, на них смотришь и думаешь: так она тоже может быть солисткой, и эта, а эта так вообще!

So Serious Fashion

В любой творческой среде есть какие-то мифы о профессии. На ваш взгляд, какой главный и самый несуразный стереотип бытует вокруг сферы балета?

Наверное, что балерины не едят. Когда я пришла в труппу Эйфмана, у него все танцоры были очень худые. И проблема двух ведущих балерин была в том, что они старались поправиться, но никак не получалось. Заслуженная артистка Вера Арбузова говорила: «Я уже и сметану с пивом мешаю, и всё никак!». Мне тогда было 19 лет, и мне конечно, сказали похудеть. А сейчас, когда много танцуешь в таких тяжелых спектаклях, то, в принципе, можешь есть абсолютно всё.

Актеры, например, очень суеверны. Про артистов балета можно такое сказать?

Можно, конечно. Но все эти суеверия уходят с опытом. Помню, раньше в день спектакля с самого утра ты ни с кем не разговариваешь, лежишь, никуда не ходишь, приходишь за два часа до выступления, молча с серьезным лицом наносишь грим. А потом происходит какой-то случай, когда ты экстренно за две минуты должен кого-то заменить. И ты, действительно, за это время успеваешь надеть колготки, завязать на голове какой-то пучок, подкраситься и выйти на сцену. А потом думаешь: станцевал так же хорошо. Но до этого целый день ходил по магазинам, в музеи, общался с людьми.

И в итоге я поняла, что не стоит тратить так много времени на это. У нас в театре все привыкли, что я обычно позже всех начинаю готовиться. Я знаю, что точно успею, да и что там красить, всё равно зритель далеко (смеётся). Волнуюсь до спектакля, но когда я выхожу на сцену, все переживания сразу уходят.

So Serious Fashion

В театре Бориса Яковлевича вы танцуете уже 15 лет. За это время появлялось когда-нибудь желание всё бросить и уйти?

Да, конечно, я всё бросала и уходила. Не знаю, как Борис Яковлевич это вытерпел. Видимо, это накопилось после рождения ребенка, потом в семье были проблемы — очень сильно заболел и умер папа. И на фоне жизненных проблем всё стало казаться таким несущественным. Я выходила на сцену, но всё время хотела уйти — «Вот кулиса, и до нее 10 шагов, а зачем я здесь стою? Я даже не понимаю, что мне делать на сцене, зачем танцевать». И я ушла, ничего не делала полгода. А потом у Эйфмана была премьера. Думаю, надо пойти — это был «Роден», все эти страсти, драма. И я поняла, что я должна это станцевать — вернулась, сейчас танцую в этом спектакле две партии.

А как балет меняет характер?

Это, безусловно, очень закаляет тебя, характер становится непробиваемым. Ты чётко видишь свою цель и к ней идешь. Я помню, в восемь лет у меня было полное осознание того, что я очень взрослая. В гимнастике, с которой я начала, четкая иерархия — под тобой есть еще более маленькие гимнастки и низшие разряды. Ты понимаешь, что старше, чем вон те вот малыши: тебе как бы восемь и ты даже знаешь пару плохих слов.

А есть ощущение, что упустили что-то важное из детства?

В детстве казалось, что да. Особенно в переходном возрасте, в 12-13 лет. Девочки начинают общаться с мальчиками, слушать музыку. Я помню, когда меня спросили про любимую музыку, я даже не знала, что ответить. И тогда была первая обида на маму — в детстве же всё хочется бросить. А мама не позволяла мне плохо учиться или не ходить на уроки хореографии, говорила: «Не будешь отличницей — танцев тоже не будет».

2-maria-abashova-interview-prima-ballerina-eifman-ballet-so-serious-fashion-so-serious.ru

Сейчас ваша семья спокойно относится к вашей работе?

Они меня очень поддерживают, терпят. Сын говорит «Мама — барелина. Она всё время танцует». Звучит, конечно, ужасно и смешно, но на спектакль их, к сожалению, нельзя взять. У Карениной и Вронского, например, всё равно есть какие-то сцены любви. И когда я включаю записи с хореографией дома, чтобы выучить партию или посмотреть ошибки, у детей сразу возникает вопрос: «А кто этот дядя? Это же не папа!» Выключаю, значит, посмотрим попозже.

С течением времени Борис Эйфман обновляет все свои постановки. Что нового обычно привносится в спектакль?

Борис Яковлевич отметает всю старую хореографию и делает заново, из прежнего остается только музыкальное чередование — что за чем следует. Так было, например, со спектаклями «Братья Карамазовы», «Чайковский», «Красная Жизель». Он убирает персонажей или добавляет новых, и в некоторых балетах смысл меняется полностью. Всегда есть те зрители, кто считает, что раньше было лучше. Но во время гастролей все билеты раскупают, люди приходят, восхищаются, и ты понимаешь, что всё новое — это не всегда плохо, и Борис Яковлевич делает это не зря. Хотя каждый раз мы внутри себя ноем: «Ну зачем? Только предыдущее выучили!».

А как вы думаете, почему он меняет постановки?

Борис Яковлевич думает, что всё это устарело: «Я не могу на это смотреть, всё такое старое, просто детский лепет!».

So Serious Fashion

Что вам поклонники дарят после спектаклей, помимо цветов?

В Москве подарили прекрасную куклу в костюме, как у Анны Карениной из нашего спектакля. Дарят украшения, сделанные своими руками. Но любое внимание приятно, сейчас это постепенно уходит. То ли потому, что в театре забирают цветы, и ты не можешь подарить букет артисту сам, и это отбивает желание у публики. Цены на цветы — это понятно. Но даже если тебе подарят какую-то маленькую хризантемку, ты понимаешь, что станцевал хорошо.

Заметили еще какие-то изменения в аудитории театра?

В последнее время стало так сложно, когда появились все эти гаджеты. Люди в конце не хлопают — они снимают. Ты понимаешь, что поклоны — это радостная, твоя любимая часть, но не слышишь аплодисментов, потому что все люди с телефонами. Перед началом выступления предупреждают — фото и видеосъемка запрещены. А в конце спектакля я уже вижу в Instagram, наверное, весь спектакль по кусочкам со всех ракурсов.

Сейчас в балете очень сильно размываются территориальные границы: многие заслуженные хореографы и талантливые танцоры уезжают за границу, к нам приезжают преподавать иностранцы. На ваш взгляд, возможно ли такое, что та известная на весь мир школа русского балета может когда-нибудь исчезнуть?

Интересный вопрос. Мне кажется, что всё-таки наш русский балет никуда не исчезнет. Это особенность русского человека, характера, нутра — на мой взгляд, мы очень оберегаем что-то исконно своё. Действительно, уезжают многие педагоги. Но в Европе и Америке есть свои правила. Ты не можешь крикнуть, ты не можешь ущипнуть, не то что ударить. Но ребенку все равно надо помогать именно тактильно, особенно в балете, потому что ты не можешь объяснить что-то на словах о мыщце — ребенок просто не понимает, как это сделать. Наша методика останется в России. Да и вообще, она возможна только в России — очень строгое обучение, с покрикиваниями, с интернатом.

So Serious Fashion

Наверное, и громких русских имен в балете становится все меньше и меньше. Когда, например, Борис Яковлевич только начинал, ему приходилось мириться с жёсткой цензурой, запретами на его спектакли. Сейчас этого уже нет, стало проще. Можно ли сказать, что раньше, если ты сделал что-то из ряда вон выходящее, прорвался — ты уже становился знаковой персоной, а сейчас публике можно что угодно показывать, её ничем не удивить, поэтому и звезд балета стало меньше?

Не скажи, публика — не дура, она не будет принимать всё. Можно эпатировать, но пойдут ли на это смотреть еще раз? И захочешь ли ты это вообще досмотреть? Когда я сама хожу на спектакли, иногда себя ловлю на мысли, что мне хочется встать и уйти. Именно потому, что не чувствуешь отдачу — халтуру видно сразу, особенно когда ты сам артист. И это как раз то, чего нет у Эйфмана. Про Бориса Яковлевича часто говорят, что его театр можно либо любить, либо нет. Чего-то среднего быть не может. Во время декрета я часто ходила на спектакли в разные театры и решила как-то раз посмотреть новый спектакль Эйфмана — думала, меня уже не удивить, я же знаю всё. Но здесь я со стороны увидела, с какой отдачей работает каждый артист, и это так подкупает!

So Serious FashionSo Serious Fashion

Текст: Виктория Гринько
Фото: Ольга Комарова
Стиль: студия «Высшая власть»
Макияж: Тамара Дмитриева
Прическа: Ирина Морозова


Жакет, полупрозрачное платье — So Number One (sonumberone.ru)
Платье в пол с рюшами, платье с прозрачным подолом, темно-синее платье с манишкой — Natali Leskova (natalileskova.com)
Ботинки, туфли — салон «Эконика» (ekonika.ru)
Украшения — Miestilo (miestilo.ru)
Цветы — In Bloom

Яндекс.Метрика